.RU

Конструирование культурного мифа о «хорошей» - Факультет философии и политологии



Конструирование культурного мифа о «хорошей»

советской науке и «плохой» буржуазной

в эпоху позднего сталинизма


Первые послевоенные годы в СССР, как известно, были наполнены не только пафосом восстановления разрушенного хозяйства. Это было время апогея сталинского культа, масштабных идеологических кампаний.

Великая победа над фашизмом, волею войны усилившиеся контакты с европейскими странами и США вызвали среди населения страны Советов, особенно среди интеллигенции, смутные надежды на либерализацию режима. И эти надежды в 1945-1946 гг. казались небезосновательными. Однако, опасаясь развития живой, не поддающейся контролю мысли, сталинское руководство сделало все, чтобы, выражаясь словами Константина Симонова, «пресечь в ней (интеллигенции – авт.) иллюзии, указать ей на место в обществе и напомнить, что задачи, поставленные перед ней, будут формулироваться так же ясно и определенно, как они формулировались и раньше, до войны…».107

Борьба с инакомыслием под флагом утверждения советского патриотизма, против «тлетворного» влияния Запада в 1946-1953 гг. происходила в различных сферах: науке, образовании, художественной культуре. В послевоенном СССР, в связи с беспрецедентной заинтересованностью власти в пропаганде достижений отечественной науки, вопросы создания соответствующих официальному канону биографий ученых особенно актуализировались.

В рамках данной статьи показано, как биографии русских ученых использовались для формирования патриотизма в эпоху позднего сталинизма.

Следует отметить, что в военные годы советская наука, благодаря поддержке государства, не только сохранила, но и увеличила свой научный потенциал. Ослабление репрессий, диктата партийных чиновников и повышение авторитета профессионалов во всех сферах деятельности, усиление внутренней автономии и инициативы в научных коллективах, сотрудничество ученых и государственной власти, когда научной элите принадлежало решающее слово в определении стратегии научного поиска, были характерными чертами военного времени. В годы войны шел активный процесс восстановления международных научных связей, преодоления изоляции от западных коллег.

Показательно, что сразу после победы в разоренной и истощенной войной стране широко отмечалось 220-летие Академии наук СССР. В юбилейной сессии участвовали ученые девятнадцати стран. Мировой общественности были продемонстрированы достижения советской науки, отраженные в итоговых докладах. В. М. Молотов от имени государства говорил о перспективах международных научных связей.108

Более того, подвергавшиеся ранее репрессиям химики А. А. Баландин и П. А. Ребиндер, радиофизик А. И. Берг, филолог В. В. Виноградов, физики Л. Д. Ландау, П. И. Лукирский, механик и гидродинамик А. И. Некрасов, историки В. И. Пичета и С. Б. Веселовский, почвовед Б. Б. Полынов и др. в 1946 г. становятся академиками. Объявляется о новом повышении зарплаты научным работникам, особенно занимавшим административные должности. По мнению историка науки А. Б. Кожевникова, уровень заработной платы и личные привилегии подняли статус ученых на высоту, какой они не достигали ни раньше, ни позднее на протяжении всего советского периода.109

Особенно востребованными чувствовали себя те ученые, чьи изыскания непосредственно касались насущных государственных интересов. Начало ядерного века придавало науке беспрецедентное политическое значение.

Неотъемлемой частью государственной научной политики являлись пропаганда науки, поддержка историко-научных исследований, которые продолжались даже в трудные военные годы. В феврале 1945 года в Москве был организован Институт истории естествознания, ставший преемником существовавшего в Ленинграде с 1932 по 1938 годы Института истории науки и техники АН СССР (основная часть сотрудников института, во главе с его директором Н. И. Бухариным, была репрессирована).110 Под эгидой вновь образованного института проводились совещания по истории естествознания.

В 1947 г. было создано Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний, позже переименованное в общество «Знание». Председателем правления Общества стал президент АН СССР С. И. Вавилов. Костяк общества в столице и регионах составляли ученые, которые, таким образом, еще шире вовлекались в пропаганду научных знаний и достижений социализма.

Большое значение придавалось празднованию юбилеев русских ученых (Н. Е. Жуковского, И. В. Мичурина, К. Э. Циолковского и др.), научных открытий (например, пятидесятилетия изобретения радио А. С. Поповым). Юбилеи становились событиями государственной важности. Издавались многотомные собрания сочинений русских ученых, создавались многочисленные художественные биографии, научно-популярные и игровые фильмы.111 Вместе с тем, несмотря на некоторую либерализацию, контакты между советскими и зарубежными учеными продолжали искусственно ограничиваться. Множество прошений советских ученых о зарубежных стажировках (за счет приглашающей стороны), получало резолюцию: «Это предложение целесообразно отклонить».112

Как известно, с 1946 г. после ряда постановлений ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам в стране началась борьба с космополитизмом (антипатриотизмом, низкопоклонством перед иностранщиной). Стартом данной борьбы стали так называемые суды чести, создаваемые в соответствии с мартовским 1947 г. совместным Постановлением Совета министров СССР и ЦК ВКП(б). На суды чести возлагалось рассмотрение «антипатриотических, антигосударственных и антиобщественных поступков и действий».

Первым судом чести стал процесс профессоров Н. Г. Клюевой и Г. И. Роскина – знаменитое дело «КР». По мнению историка науки Н. Л. Кременцова, дело «КР» обозначило серьезное изменение в государственной научной политике: концепция «двух наук», противостоящих друг другу, - «советской» и «западной» – была возрождена.113

В июле 1947 г. были закрыты академические журналы, издававшиеся на иностранных языках. В научных и научно-технических журналах перестали печататься даже резюме на английском языке.114

В ходе первой по времени «научной дискуссии» - обсуждения книги начальника управления агитации и пропаганды (Агитпропа) ЦК ВКП (б) Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии» - секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Жданов фактически прямо обвинил Александрова в антипатриотизме и низкопоклонстве и адресовал этот упрек всем философам.

Официальная идеология в области науки строилась на основе постулата о том, что наука и культура Запада находятся «в состоянии маразма и разложения».115

Пропаганда славного прошлого и настоящего отечественной науки рассматривалась как важный компонент патриотического воспитания и образования советской молодежи, главным образом, студенчества. Отметим, что студенческая среда середины и второй половины 1940-х годов отличалась значительным своеобразием. Наряду со вчерашними школьниками в вузы пришли демобилизованные воины, прошедшие войну.

Студенческая молодежь, как необычайно восприимчивая ко всему новому и критически осмысливавшая происходящее часть общества, привлекала повышенное внимание различных идеологических и подчиненных им инстанций. Несмотря на то, что подавляющее большинство молодежи искренне гордилось своей Родиной и ее общественным строем, уже в 1945 г. на пленуме ЦК ВЛКСМ звучала тревога по поводу проникновения чуждого влияния в молодежные ряды. Носителями и потенциальными проводниками объективной информации о «загнивающем» Западе в студенческой среде могли быть фронтовики. Определенную угрозу представляли и те, кто пережил оккупацию.116

Средствами против инакомыслия в вузах, по мнению партийных руководителей, должны были стать, во-первых, жесткий идеологический контроль, во-вторых, борьба с «низкопоклонством» перед западной культурой путем пропаганды отечественных достижений, утверждения приоритета русских (советских) ученых, деятелей культуры и т.д. во всех сферах. В связи с постановлениями 1946 г. по вопросам литературы и искусства, крамольным считался интерес к тому, что не укладывалось в рамки социалистического реализма.

Первые послевоенные заседания ученых советов вузов, где озвучивались всесоюзные директивы, нацеливали преподавателей на необходимость «выкорчевывания всяких взглядов, принижающих русскую культуру и восхваляющих западную, искажающих историю великого русского народа, его значение в мировой истории, культуре и науке».117 Сам лозунг возражений не вызывал; он был воспринят как акцент на патриотическое воспитание молодежи.

Преподаватели вузов в большинстве своем постепенно усвоили главное «правило игры» в условиях борьбой с «низкопоклонством»: пропагандировать исключительно отечественные достижения. Однако желание дать студентам объективную картину явлений и процессов притупляло «бдительность» педагогов, что немедленно становилось объектом «судов» и обвинительных заключений. Так, например на заседании кафедры русской литературы Краснодарского пединститута коллеги осудили преподавателя В. Бовыкина, сказавшего на лекции, что стихи Н. Некрасова о Парижской коммуне были написаны под воздействием романа В. Гюго «Страшный год».118 В том же вузе преподаватель З. Чеснюк подробно рассматривала американский опыт использования экскурсионного метода в преподавании истории. Обсуждая этот факт, ее коллеги приняли следующую резолюцию: «Совершенно не нужно и даже вредно ставить вопрос об опыте зарубежных стран».119 Профессор Н. Соколов на заседания совета Краснодарского института пищевой промышленности высоко оценил опыт американских вузов, заявив, что их «оборудование и оснащенность может служить образцом для нас», за что подвергся серьезной критике со стороны коллег.120

14 января 1948 г. вышел приказ Министра высшего образования СССР №63 «О преподавании истории науки и техники в вузах». Его текст предписывал «в целях воспитания всесторонне развитых советских специалистов, знающих историю отечественной науки и техники, беззаветно преданных Родине и способных вести борьбу против раболепия и низкопоклонства перед иностранной наукой и техникой» вводить курсы по истории техники и по истории отдельных наук. При их чтении необходимо было уделять особое внимание развитию советской науки и техники и показу приоритета отечественных новаторов в важнейших открытиях и изобретениях.121

В учебных заведениях Эстонской, Латвийской, Литовской и Молдавской ССР предполагалась организация силами ученых Москвы и Ленинграда циклов лекций по истории отечественной науки и техники. Планировались публикации учебников по общему курсу истории техники для вузов, библиографических справочников, классических работ отечественных ученых, создание соответствующих кабинетов в вузах. Директорам вузов вменялась в обязанность систематическая публикация в ученых записках, трудах и журналах учебных заведений научных работ по истории науки и техники.122

Курсы по истории отдельных наук вводились в ведущих университетах страны – МГУ и ЛГУ, курсы по истории техники – в Ленинградском политехническом, Московском горном им. Сталина, Московском авиационном им. Орджоникидзе, Ленинградском горном, Киевском политехническом, Львовском политехническом институтах, МВТУ им. Баумана, Ленинградской лесотехнической академии им. Кирова.123 Что касалось других вузов, то отсутствие специальных курсов не освобождало преподавателей от обращения к вопросам истории науки и техники.

Учитывая регулярные проверки конспектов лекций, посещения лекций и семинарских занятий комиссиями во главе с партийными руководителями и членами кафедр марксизма-ленинизма, а также повышенную политическую «чувствительность» некоторых студентов, каждый преподаватель вынужден был быть всегда «в боевой готовности». Следовало тщательно и постоянно контролировать планы, вопросники, списки литературы, тексты лекций на предмет идеологической корректности.

Имеющиеся в Государственном архиве Краснодарского края стенограммы лекций свидетельствуют о том, что преподаватели, готовя открытые лекции, четко следовали инструкциям об историко-научном компоненте. Боясь обвинений в низкопоклонстве, некоторые намеренно пропускали фамилии выдающихся зарубежных исследователей. Независимо от тематики, для удовлетворения требований «цензоров» преподавателями использовались «дежурные» аргументы и цитаты в пользу отечественной науки. Судя по документам, особой популярностью пользовались знаменитые строчки М. В. Ломоносова о российской земле, способной рождать «собственных Платонов и быстрых разумом Ньютонов».

Чтение специальных курсов в вузах в целом стимулировало научно-исследовательскую деятельность в области истории отечественной науки и техники. В вузах, вошедших в «министерский» список, защищались соответствующие диссертации, издавались монографии, сборники документов, серии книг о выдающихся деятелях науки и техники. Однако «кампанейщина» во внедрении историко-научного компонента в учебный процесс, гипертрофированно идеологический подход к его содержанию способствовали формальному подходу большинства преподавателей к данному направлению.

Бинарная оппозиция «хорошая советская наука – плохая буржуазная наука» внедрялась в сознание не только студентов, но и всего населения с помощью средств массовой информации. Данный мотив обязательно присутствовал в книгах, журнальных, газетных очерках о русских ученых. На наш взгляд наиболее полное воплощение идея противостояния советской и буржуазной науки и превосходства первой нашла в рецензиях на новейшие историко-научные исследования, наиболее фундаментальным из которых был двухтомник «Люди русской науки. Очерки о выдающихся деятелях естествознания и техники» под редакцией И. В. Кузнецова с предисловием президента Академии наук СССР С. И. Вавилова.

Первая книга посвящена разделам «физико-математические науки, химические, геологические, географические, медико-биологические и сельскохозяйственные науки, техника, архитектура», вторая – медико-биологическим и сельскохозяйственным наукам.124 При непосредственном знакомстве с книгой бросается в глаза высококачественные бумага и обложка, безукоризненные иллюстрации (портреты), блестящий авторский состав.

Начавшиеся идеологические кампании актуализировали публикацию. К организации издания подключились государственные деятели «первого эшелона». К. Е. Ворошилов подчеркивал, что в книге приведены «многочисленные свидетельства того, что многие открытия и изобретения, носящие имена иностранцев, принадлежат русским ученым».125 Однако мнения экспертов были не столь однозначными.

Рецензировать книгу поручили Д. И. Чеснокову и А. А. Зворыкину, людям неслучайным в области историко-научных исследований и близким к сталинскому окружению. Д.И. Чесноков в период рецензирования завершал работу над собственной книгой «Мировоззрение Герцена» (опубликованной в 1948 г. и удостоенной Сталинской премии); позже – в конце 195 – начале 1953 г. он был членом Президиума ЦК ВКП(б), долгое время преподавал в МГУ, в 1965 г. издал до сих пор активно цитируемый учебник «Исторический материализм».126

Зворыкин, судя по библиографическому списку его работ, был специалистом по истории техники. Он возглавлял секцию истории естествознания и техники в Обществе по распространению политических и научных знаний.127 По поручению Общества Зворыкин подготовил лекцию «О советском патриотизме в науке», переработанная стенограмма которой была опубликована в ноябре 1948 г. в журнале «Большевик». Статья стала в своем роде программной; она аккумулировала основные постулаты официальной политики, риторические нормы ее выражения.128 В связи с подготовкой второго издания Большой Советской Энциклопедии в 1949 г. Зворыкин был назначен заместителем ее главного редактора – С. И. Вавилова.

В рецензии Чеснокова постулировалось, что «книга имеет огромную ценность». Далее следовал перечень недостатков:

1. Подавляющее большинство очерков выдержано в духе «бесстрастного объективизма» и беспартийности. Лишь иногда проскальзывают сообщения об участии того или иного русского ученого в революционном движении (в очерках о Ляпунове, Сеченове, Мечникове, Тимирязеве), но и эти замечания делаются «вскользь». Читатель книги не вынесет убеждения, что расцвет русской науки в царской России XIX века был обусловлен, в конечном счете, размахом революционно-освободительной борьбы. Нет показа «органической связи» русской науки с демократическим движением.

^ 2. Слабо показаны идейность русских ученых, мировоззренческое значение их открытий, их борьбы за научное материалистическое мировоззрение.

3. В библиографических справках обстоятельно сообщается, где у каких иностранных ученых учились или работали деятели русской науки,…перечисляется на какие языки переведены работы русских ученых и в какие академии и ученые общества за границей они избирались. Неудовлетворительно освещена борьба представителей русской науки против преклонения перед иностранщиной.

4. Совершенно неудовлетворительно показано значение Великой Октябрьской социалистической революции для развития русской науки. Показателен в этом отношении очерк об И.П. Павлове. Известно, что вершины своей творческой деятельности академик Павлов достиг в советский период. Его работы в области физиологии высшей нервной деятельности были успешно осуществлены благодаря вниманию и заботам советского правительства.

^ 5. Книга нуждается в тщательном редактировании.129

В отзыве второго рецензента – Зворыкина отмечалось, что недостатки книги во многом обусловлены ее написанием и редактированием полтора-два года назад: «Сейчас, после письма ЦК ВКП(б) в связи с делом Роскина-Клюевой, стали неизмеримо глубже понимать особенности развития науки и техники в России и СССР». Рецензент отмечал переоценку иностранного влияния на русских ученых, недостаточное внимание советскому периоду в истории отечественной науки (только 34 очерка из 127-ми в той или иной мере касались советского времени). Зворыкин полагал, что «в самом построении книги и материалах очерков надо показать, что дореволюционное время было предысторией отечественной науки и техники…»130

Итак, рецензентами были высказаны серьезные, с точки зрения текущих идеологических проектов, замечания. Они сводились, в основном, к недооценке роли революции и партийно-государственной политики в развитии отечественной науки и переоценке влияния западной науки на российских ученых. Вне всякого сомнения, что причины этих «недостатков» лежали в осознании российскими учеными себя членами не только отечественного, но и международного научного сообщества. Они входили в зарубежные общества и академии, активно публиковали свои труды не только в российских, но и в зарубежных научных журналах, проводили по несколько лет в европейских научных центрах, обучаясь или стажируясь там, а, возвращаясь в Россию, не прерывали связи с зарубежными учителями и коллегами. Такая научная активность не соответствовала поставленной идеологической задаче. Кроме того, из исторической памяти должен был быть стерт тот факт, что далеко не все ученые участвовали в революционном движении или сочувствовали ему и лишь единицы из числа ученых поддерживали социал-демократов, что далеко не все приветствовали Октябрьскую революцию и успешно адаптировались к новому режиму. Репрессии советской власти против деятелей науки не упоминались по определению. Разумеется, невозможны были даже намеки на религиозность многих русских ученых. Таким образом, идеальный историко-научный текст должен был конструировать читательские представления об очевидности для ученых революционных преобразований в царской России, материалистическом мировоззрении ученых, о безболезненном вхождении лучших из них в социализм, несомненном и повсеместном приоритете отечественной науки.

Рассмотрев замечания Чеснокова и Зворыкина, отдел науки Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП (б) «признал их совершенно правильными», о чем и доложил начальник отдела юный выпускник МГУ Ю. А. Жданов в секретариат своего отца А. А. Жданова131. Тем не менее, А. А. Жданов разрешил издание книги «Люди русской науки» «под ответственность Академии наук».132 Скорее всего, такое решение было обусловлено важностью и своевременностью книги, а также высоким авторитетом ее авторов, среди которых было много ведущих советских ученых, в том числе и президент АН СССР.

В итоге книга без каких-либо серьезных правок вышла в свет. Реакцией на отдельные замечания рецензентов отчасти можно считать лишь издательское предисловие и вступительную статью президента АН СССР С. И. Вавилова, в которых он отметил неполноту сборника, отсутствие в нем биографий деятелей общественных наук, наличие сведений главным образом о дореволюционных ученых. В издательском предисловии отмечалось, что добиться унификации изложения материала было трудно из-за большого числа авторов. Что касается творчества ныне здравствующих советских ученых, то отразить его было нереально «в пределах одной книги».133

Во вступительной статье С. И. Вавилова «Советская наука на службе Родины» указывается, что важнейшей вехой в ее становлении является деятельность Петра I. Преемники Петра и, в целом, правящие классы дореволюционной России обвинялись «в лучшем случае в невнимательном, небрежном отношении» к вопросам науки, в «насаждении низкопоклонства перед иностранной наукой», незначительной материальной поддержке науки.134 Отдельно рассматривалась «классовая особенность» русской науки: «В науку с большей охотой шли главным образом “низы” - дети крестьян, мелких чиновников, всякого рода разночинцев. Господствующие классы – богатое дворянство и буржуазия – редко отпускали своих детей учиться. Вследствие этого естественного классового отбора среди русских ученых определенно ясно выраженная демократическая прослойка, с ее, правда, робкой и открытой, но все же несомненной и постоянной оппозицией классово-враждебному правительству».135

В статье С. И. Вавилова представлено институциональное многообразие русской дореволюционной науки в виде университетской, академической науки, научных обществ, охарактеризованы важнейшие достижения русских ученых.

Отмечается, что «над русскими учеными постоянно тяготело сознание оторванности от родной почвы, вызванное всем общественным строем старой России». Революция, «разрушившая барьер между наукой и народом», была понята и оценена с точки зрения перспектив развития науки «основной массой ученых», которые «скоро приступили к работе в новых условиях»136.

Примечательны несколько абзацев отведенных восхвалению мичуринского учения. О недавно прошедшей августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 г., ставшей кульминацией разгрома отечественной генетики, упоминается, как о «примере борьбы советских ученых с реакционной идеологией».137 Разумеется, славились великие ученые В. И. Ленин и И. В. Сталин.

Несмотря на использование традиционных для второй половины 1940-х гг. языковых клише и теоретических положений, очерк, в целом, существенно отличается от историко-научных «агиток», распространенных в то время. В нем нет открытых нападок на западную науку и ее отечественных адептов – космополитов138. Президент АН СССР – родной брат репрессированного генетика (а по терминологии 1948 г. «вейсманиста-морганиста»), «полпреда» советской науки за рубежом Н. И. Вавилова, – обошелся минимумом необходимых фраз.

Сами подготовленные биографические очерки соответствовали советской биографической традиции. Однако стремление к научности в изложении материала превалировало над стремлением сделать из ученых стихийных или сознательных революционеров (не напрасно рецензент Д.И. Чесноков обвинил авторов в бесстрастном объективизме и беспартийности).

В очерках представлены живые портреты ученых. Авторы включали в тексты сведения о родителях (правда, в ряде случаев дворянское происхождение не обозначалось, например, в очерке Б. В. Гнеденко о знаменитом математике П. Л. Чебышеве), об основных вехах биографии и творчества, научных открытиях, манере общения с коллегами и учениками, чтения лекций, семье ученых.

В качестве подтверждения патриотизма русских ученых приводились примеры непринятия ими соблазнительных предложений зарубежных коллег: приглашений на работу (А. С. Попов), продажи коллекций (И. В. Мичурин) и т.д.

Авторы биографий не отрицали благотворного влияния зарубежных ученых, зарубежных стажировок на деятелей русской науки. В очерке П. Я. Полубариновой-Кочиной о С. В. Ковалевской отмечалось активное участие знаменитого немецкого математика К. Вейерштрасса в научном становлении и признании заслуг выдающейся русской женщины-математика. Особенно выделялся стокгольмский период жизни, на который приходится «расцвет научной и литературной деятельности Ковалевской».139 Временем «зрелости, общего признания и мировой славы» называет Г. К. Хрущев парижский период жизни И. И. Мечникова.140

По причине создания очерков в относительно либеральный период, в тексте биографий не употреблялись такие эпитеты как «космополит», «низкопоклонство и раболепие перед западной наукой». В очерке Е. Я. Щеголева об А. С. Попове сообщается о посещении русским ученым Чикаго и знакомстве там с последними достижениями электротехники и физики (оказывается, последние достижения могли быть не только в России - А.Е.), в частности, с опытами Г. Герца.141 А. А.  Космодемьянский - автор очерка об «отце русской авиации» – упоминает о трехмесячном пребывании В. Е. Жуковского во Франции, его плодотворном общении с молодыми французскими математиками, об изучении опытов и формы профиля крыла планера немецкого инженера, одного из пионеров авиации О. Лилиенталя142.

Традиционный рефрен – «мечтам ученого суждено было осуществиться только после Великой Октябрьской социалистической революции» – в очерках представлен, но не гипертрофирован. Фрагменты о революции предпочел опустить П. К. Анохин в очерке о И. П. Павлове. Приводится только диалог знаменитого физиолога с А. М. Горьким в связи с выдачей дополнительных пайков ученым в 1919 г.143 В то время многие еще помнили И. П. Павлова как «преуспевающего диссидента»,144 открыто критиковавшего большевиков.

В книге отсутствуют сюжеты, связанные с эмиграцией ученых сразу после революции и в 1920 –1930 гг. В очерке К. А. Власова о недавно умершем академике В.И. Вернадском упоминается жена, «с которой ученый счастливо прожил 55 лет», но нет ни слова об их детях (в том числе о сыне – профессоре Г. В. Вернадском), живших в эмиграции.

Сразу после публикации книги появилась рецензия на нее в главном партийном журнале страны журнале «Большевик»145. Автор рецензии выделил отдельные недостатки в изложении материала (схематизм, сухость, слабый показ исторической обстановки в отдельных очерках), излишнюю краткость очерков о корифеях российской науки, отсутствие биографий ряда деятелей науки. В целом же, издание было высоко оценено, о просчетах идеологического характера не упоминалось. Вероятно, критика академического издания энциклопедического характера (в отличие от отдельных монографий, которые критиковались почти в каждом номере «Большевика» за недооценку вклада отечественной науки в мировую науку) могла носить только «внутренний» характер и не выносилась на публичное обозрение. Характерна заключительная фраза автора рецензии: «Знание истории передовой русской науки помогает в борьбе против проявлений низкопоклонства перед буржуазной культурой, против буржуазного космополитизма».146 Это вариация резюме опубликованной три месяца назад в этом же журнале статьи А. А. Зворыкина «О советском патриотизме в науке» и докладов, звучавших на январской 1949 г. сессии АН СССР, посвященной истории отечественной науки.

Полемика вокруг издания книги интересна, прежде всего, с позиций формирования в сталинском обществе канонических образов русских ученых и соответственно правил написания их биографий. Процесс этот вошел в активную стадию с середины 1930-х гг. Н. Л. Кременцов отмечает, что появление официально утвержденных в каждой отрасли науки имен «отцов-основателей», учение которых признавалось высшим, неоспоримым авторитетом, было важной составляющей установления научной ортодоксии147. В условиях свертывания международных научных связей во второй половине 1930-х патриотизм русских ученых, их материалистическое мировоззрение, практическая польза их научных открытий поднимались на щит. Разумеется, претенденты на роль «отцов-основателей» подвергались тщательной политической «фильтрации» (по принципу отношения к царской власти, марксизму, большевикам, эмиграции и пр.). Выбор был делом ответственным и непростым. Пожалуй, идеально соответствовал всем параметрам лишь К. А. Тимирязев, который и стал прототипом главного героя первого советского культового фильма об ученом «Депутат Балтики» (1936, режиссеры А. Г. Зархи, И. Е. Хейфиц).

Дискуссия о «Людях русской науки» с точки зрения идеологических канонов показала, что поиск «биографического идеала» ученых в рамках историко-научного нарратива было задачей практически невыполнимой. Возможности художественной литературы, а особенно драматургии и кино были значительно шире. Об этом речь пойдет в следующем сюжете.


А. Кирзюк


«Главный Другой» советской культуры 70-х:

специфика функционирования образа


На протяжении не одного столетия Запад является (если воспользоваться выражением П. Серио) «главным другим» русской культуры. Часто отмечается значение Запада «как обобщенного представления «анти-мы», чужого или враждебного России. Россия, в свою очередь, конструируется как антитеза Западу».148 Обязательным элементом построения идентичности того или иного сообщества является противопоставление ценностям, порядку и образу жизни «чужих». «Чужой», или «другой» служит условием артикуляции собственных позитивных значений – в этом заключается его универсальная культурная функция. В свою очередь, одна из культурных функций идеологии состоит том, чтобы производить подходящие для этой цели образы, фигуры «чужих». В современных обществах идеология является основной системой производства готовых для употребления внутри культуры и способствующих ее самоидентификации образов «чужого». В данной статье будут рассмотрены особенности существования и восприятия созданного пропагандой образа Запада в советской культуре 70-х.

Для самоопределения советской культуры фигура «чужого» имеет специфическую значимость. Так, по мнению Л. Гудкова, «враги» являются одним из ключевых факторов формирования советской идентичности».149 Идеологию в тоталитарных обществах (каковым было советское в относительно недавнем для эпохи 70-х прошлом) отличает конструирование реальности в категориях «войны». Фигура «врага» является необходимым условием для поддержания общества в режиме мобилизации, в котором только и может существовать тоталитарная власть (об этом писала, в частности, Х. Арендт150). В тоталитарной пропаганде значения «строительства нового общества» и «фронта» составляют единый смысловой комплекс. В дискурсе пропаганды эпохи зрелого социализма оба эти значения ослабевают – как ослабевает и мобилизующий потенциал официальной идеологии.

Как отмечает исследователь советского «новояза» Д. Вайсс, в застойный период происходит существенное смягчение риторики врага – по сравнению с хрущевскими и сталинскими временами. В частности, он обращает внимание на то, что из дискурса о враге исчезают ярко эмоционально окрашенные, бранные выражения, такие как выродки, гады, брехуны, буржуазная нечисть, отребье151. Тенденция позднесоветского официального языка к деэмоционализации образа врага также проявилась в исчезновении определенных типов высказываний, например, заклинаний или проклятий, типа «Долой!». Об этом говорит Ю.Левин: «позднесоветские лозунги только прославляют и утверждают, но не отрицают и не проклинают»152. «Враги» не только теряют черты отвратительности и яркую негативную эмоциональную окраску, но и становятся более непредставимыми. Например, в материалах XXII съезда целые страницы посвящены красочному и подробному описанию враждебного мира. Это «..мир попрания человеческого достоинства и национальной чести, мир мракобесия и политической реакции, мир милитаристского разгула и кровавых расправ над трудящимися».153 К XXV съезду объем речей о «враге» существенно уменьшается, ограничиваясь общими и эмоционально-нейтральными постулатами о том, что общий кризис капитализма продолжает углубляться.154 Риторика мира практически вытесняет риторику войны, а самовосхваления намного более объемны и эмоциональны, чем обличения врагов.

Однако, культурная функция фигуры «чужого» продолжает активно эксплуатироваться в дискурсе пропаганды (вопрос в том, насколько успешно, будет рассмотрен ниже). Например, доказательства «преимущества мировой социалистической системы над капитализмом» невозможны без указания на то, что «сегодня мировая капиталистическая система находится перед лицом беспрецедентного экономического кризиса»155 и без перечисления «болезней» (безработица, инфляция, промышленный спад) этой системы. Присутствие «другого» в дискурсе идеологии обязательно: «будучи по природе полемичным (так как в нем выражается конфликт с иными ценностными установками), он должен включать в себя голос оппонента или указание на него».156 Поэтому, несмотря на отмеченную тенденцию к уменьшению «калибра» врага, демонстрация «наших» достоинств и достижений неизменно подкрепляется показом «их» пороков и неудач. Разоблачению «американского образа жизни» в дискурсе СМИ отведено (наряду с критикой «отдельных недостатков», порицанием внутренних врагов и перечислениями успехов) определенное место, незначительно изменяющееся по количеству занимаемых полос, страниц или минут радио(теле) эфира в зависимости от текущих внутри- или внешнеполитических событий. Следует отметить, что тенденция к деэмоционализации образа врага, обнаруженная в политическом тексте, на визуальных жанрах пропаганды (политическая карикатура и плакат) не сказалась никак. На карикатурах в «Крокодиле» и «Правде» враг традиционно лицемерен, подл, отвратителен и жалок, а в номерах журнала «Агитатор» 70-х годов встречаются репродукции плакатов, выдержанных в столь же драматических, угрожающих и воинственных тонах (с подписями «Нет ядерному безумию!» или «Смести с лица земли!»), как и плакаты военного времени.

Образ «враждебного чужого» существует, во-первых, в пропаганде, а, во-вторых, как результат этой пропаганды, – в общественном сознании. Если реконструировать первый (проанализировав соответствующий сегмент официального дискурса) не составляет особого труда, то делать какие-либо выводы о том, как отражаются пропагандистские образы в общественном сознании, чрезвычайно сложно. Но, несмотря на потенциальную сомнительность такого рода выводов, рискнем предположить, что ироническое или скептическое отношение к официальному дискурсу о «враге» было явлением довольно массовым. Это предположение основывается на следующей логике.

Образы врага производились языком официальной идеологии и, надо полагать, были подвержены тем же процессам десемантизации, что и весь он в целом. К примеру, по отношению к «врагам» (как к внешним, так и внутренним) в официальных текстах практикуется непримиримость и бдительность, им дается решительный (или достойный) отпор и с ними ведется принципиальная, непримиримая борьба. Но все эти выделенные курсивом слова и словосочетания к эпохе «зрелого социализма» (как свидетельствуют исследования М. Кронгауза, Б. Грушина, А. Юрчака) перестали означать что-либо, помимо принадлежности к дискурсу идеологии, превратились в привычные штампы. То же самое, вероятно, происходило и с образом «врага». Неправдоподобности этого образа должна была способствовать его предельная статичность. О близком конце капиталистической системы (загнивании, глубоком кризисе) в дискурсе пропаганды говорилось, начиная с конца 50-х до начала «перестройки». Набор приписываемых Америке черт практически не менялся на протяжении всего периода «холодной войны»: безработица, нищета, расизм, инфляция, промышленный спад (во второй половине 70-х к этому списку прибавляется контробвинение в нарушении прав человека). Причем об этих пороках «главного чужого» говорилось буквально каждый день, по крайней мере, в каждом номере ежедневных многотиражных газет, таких, как «Правда», «Комсомольская правда», «Труд». Визуальному образу «капиталиста» также свойственна крайняя статичность: его обязательные атрибуты - цилиндр, сигара, темные очки (или монокль), жилет – не меняются, начиная политических карикатур 20-х годов. Черты его морального облика – хищность, коварство, лицемерие, жажда наживы и войны – также становятся своего рода клише157.

На примере образа врага видно, что «для советского официального дискурса, адресованного массам, характерно нарушение одного из важнейших требований коммуникации – информационной новизны. Сообщение очевидных для адресата вещей является отступлением от принятых максим общения. Отсутствие в высказывании новой информации о референте создает отрицательный коммуникативный эффект псевдореференциальности».158 Эффект псевдореференциальности делал невозможным восприятие официальной информации о «чужом» как истинной; модусами отношения к ней должны в таком случае стать отрицание или ирония. Некоторые тексты, появившиеся в эпоху 70-х, подтверждают это предположение. Следующий пассаж из поэмы Вен. Ерофеева представляет собой ироническую компиляцию официальных штампов о «мире капитала»: «Можно себе представить, какие глаза там. Где все продается и все покупается: глубоко спрятанные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза. Девальвация, безработица, пауперизм... Смотрят исподлобья, с неутихающей заботой и мукой – вот какие глаза в мире чистогана...»159

Если текст (в данном случае, пропагандистский текст о «враге») вызывает ощущение «дефицита референта» (А. Ворожбитова), возможны как минимум две стратегии отношения к нему: в первом случае относиться к нему как к лживому, во втором - как к набору пустых знаков. Рассмотрев блок анекдотов на тему Америки (Запада), мы пришли к выводу, что в отношении «образа врага» анекдот находится где-то между двумя стратегиями: с одной стороны, он оперирует штампами о «враге» как пустыми знаками; с другой, полученный в результате буквализации пропагандистского клише результат оказывается по смыслу прямым его отрицанием – и в этом смысле анекдот исходит из лживости офциального слова о враге. « - Что значит «капитализм находится на краю пропасти? – Это значит, они оттуда смотрят, как мы копошимся на дне». В анекдоте Запад оказывается неким негативным отражением образа, сконструированного советской пропагандой (сам СССР, впрочем, тоже). Если пропаганда утверждает, что запад «загнивает» и бедствует, что трудящиеся там страдают от эксплуатации, нищеты и политической несвободы, то анекдот говорит о западе как о вожделенном месте изобилия и свобод. Например: «– Почему советское солнце с утра такое радостное? – потому что оно знает, что к вечеру будет на западе». Или: «Иностранец спрашивает: а что это за очередь? – Ботинки выбросили. – Какие, вот эти? У нас такие тоже выбрасывают».

Для иллюстрации механизма возникновения такой анти-идеологии в представлении о «чужом» нам кажется уместным обратиться к одному эссе из «Мифологий» Р. Барта под названием «Круиз на Батории», посвященному заметкам о поездке в СССР, опубликованным в «Фигаро» (в правой и, соответственно, антисоветски настроенной газете). Цель этих заметок – та же, что и цель советских фельетонов в рубрике «их нравы»: помочь публике «усвоить» чужое (усвоить, разумеется, с совершенно определенных идеологических позиций). «Поскольку теперь для буржуазии устраивают туристические поездки в Советскую Россию, французская большая пресса принялась вырабатывать особые мифы, помогающие как-то переварить коммунистическую действительность».160 Неоднозначность «Круиза на Батории» заключается в том, что автор этого эссе идеологически ангажирован в той же мере, в коей и журналисты из «Фигаро», но его позиция исходит из отрицания официальной. Сюжет о «неописуемой» признательности русской девушки-экскурсовода к врачу из Пасси, подарившему ей нейлоновые чулки, явно кажется Барту сомнительным, ибо для читателей «Фигаро» он должен обозначить «экономическую отсталость коммунистического режима».161 Тогда как любому, кто на опыте или в теории знаком с особенностями советской экономики, сюжет с чулками покажется самым что ни на есть правдоподобным. Сарказм Барта в данном случае вызван не только самодовольным тоном заметок и ловким подбором предоставляемых читателям фактов, но и тем, что его собственная идеологическая позиция не приемлет мысли о реальности экономических проблем советского режима. Барт, кажется, склонен экономическую отсталость СССР считать мифом, созданным буржуазными идеологами, стремящимися раскрыть перед читателями «Фигаро» «несовершенство советского режима и идеальное блаженство Запада».162

Подобным же образом многие читатели советской прессы склонны были считать бедность, безработицу и политические репрессии ложью пропаганды. В одном из интервью Барт говорит, что во времена написания «Мифологий» его сильно раздражал язык большой прессы, раздражал и интересовал одновременно. Возможно, такого же рода «раздражение» испытывали читатели советской прессы (условные авторы и рассказчики анекдотов) по отношению к ее языку; раздражение побуждало уличить этот язык во лжи, «вскрыть идеологический обман»163 (и предположить, что правдой является прямо противоположное). В результате отношения к официальному языку с позиций его лживости, знаки поменялись, но структура представлений о «чужом» – принципиальной противоположности «нашего» и «их» мира – осталась прежней. «Землей обетованной» в представлениях скептически настроенной интеллигенции (а затем и «широких масс») становится Америка. П. Вайль и А. Генис, эмигрировавшие в США в конце 70-х, вспоминают об этом так: «Если у нас плохо, то где же хорошо? Там. Мысль о неизбежности географической точки, где все хорошо, казалась очевидной»164. Во время популярности антикоммунистической идеологии в конце 80-х-начале 90-х описанные настроения вылились в волну массового (и недолгого) преклонения перед Америкой.

Довольно очевидно, что идеологема «западного рая» является производной от того «образа врага», который распространялся пропагандой. Дискредитация одного мифа о «чужом» порождает другой миф, ответный. Испытывая «дефицит референта» и «раздражение от текста» в процессе потребления официальной информации, ее адресаты попадали по власть другой идеологии, построенной на отрицании безнадежно скомпроментированной официальной. В какой-то мере этот замкнутый круг порождения одним мифом другого объясняется тем, что большинство советских людей не имело возможности получить опыт непосредственного видения «чужого», увидеть, к примеру, Америку, своими глазами. Это, конечно, составляло некоторую специфику функционирования образа «чужого» в советской культуре, но не было ее принципиальным отличием, поскольку подавляющее большинство носителей любой культуры довольствуется в своих представлениях о «других» общими местами национальной мифологии и политической идеологии; возможность увидеть ту или иную страну «своими глазами» этого не меняет. Скорее, следует признать, что отношения человека с идеологическими конструктами (в том числе, с образом «врага») подчиняются закону, сформулированному еще в начале XIX в. В. Гумбольдтом: «Человек... живет с предметами так, как их преподносит ему язык... Каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, откуда человеку дано выйти лишь постольку, поскольку он тут же вступает в круг другого языка»165. «Язык» в данном высказывании можно заменить «идеологией». Основание для такой замены нам дает утверждение того же Гумбольдта (а за ним следуют Потебня, и Бахтин, и Барт, и Бенвенист, и многие другие), что «разные языки – это отнюдь не различные обозначения одной и той же вещи, а различные видения ее»166, то есть, различные идеологии. Попытки «вскрыть идеологический обман» официального языка в описании «чужого» сопровождаются отрицанием навязанного образа во всей его обобщенности, а значит, вводят отрицающего субъекта «в круг другой идеологии», анти-идеологии.

Итак, идеологические конструкции «внешнего чужого» в рассматриваемой нами культуре являлись частью (продуктом) официального дискурса - предельно штампованного, десемантизированного, вызывавшего в своих адресатах ощущение «дефицита референта». Образ «внешнего чужого» не стал исключением: он воспринимался по большей мере как идеологический обман, что приводило, как свидетельствует блок анекдотов на тему Запада, к появлению образа-антипода официальному. Продолжал ли в такой ситуации «чужой» выполнять свою универсальную культурную функцию – служить условием самоопределения культуры? Позитивному самоопределению образ-антипод способствовать вряд ли мог, но в самоопределении как таковом продолжал играть роль традиционную и существенную: смена знаков не меняет структуры представлений, в котором «свое» определяется через «чужое».


^ КУЛЬТУРА И РЕЛИГИЯ


Архимандрит Никон (Лысенко)


kriterii-ocenki-pri-testirovanii-uchebno-metodicheskij-kompleks-po-predmetu-pravovoe-obespechenie-gosudarstvennogo.html
kriterii-ocenki-razdela-postanovka-problemi-rukovodstvo-po-napisaniyu-zayavok-na-grant-nortonu-kiricu-pervomu-uchitelyu-m-s-b.html
kriterii-ocenki-uchebno-issledovatelskoj-deyatelnosti-organizaciya-raboti-shkolnih-lesnichestv.html
kriterii-ocenki-ustnogo-otveta-po-literature-obrazovatelnaya-programma-po-russkoj-literature-dlya-v-xi-klassa-sostavili.html
kriterii-ocenki-zayavok-na-uchastie-v-konkurse-sobranie-zakonodatelstva-sverdlovskoj-oblasti-oficialnoe-izdanie.html
kriterii-ocenki-znanij-i-umenij-avtorskaya-programma-kursa-informatika-i-ikt-dlya-8-9-klassov-avt-i-g-semakin.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-disciplina-sdf-03-osnovi-bezopasnosti-truda-specialnost-080505-65-upravlenie-personalom.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/1-deputatskij-korpus-struktura-orlovskogo-oblastnogo-soveta-2-voprosi-obrazovaniya-kulturi-sporta-19.html
  • control.bystrickaya.ru/e-b-alekseev-alekseev-e-b-osnovi-proektirovaniya-i-tehnicheskoj-ekspluatacii-cifrovih-volokonno-opticheskih-sistem-peredachi-uchebnoe-posobie-m-ipk-pri-mtusi-2004-g-119-s.html
  • grade.bystrickaya.ru/mou-srednyaya-obsheobrazovatelnaya-shkola-2-g-stroitel-yakovlevskogo-rajona-belgorodskoj-oblasti.html
  • turn.bystrickaya.ru/pediatriya.html
  • klass.bystrickaya.ru/aktualnie-voprosi-vibora-ekspluatacii-kontrolya-i-utilizacii-sozh-smazok-i-masel-na-promishlennih-predpriyatiyah.html
  • studies.bystrickaya.ru/chasi-zakon-chetvertogo-izmereniya.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/v-literatura-po-teme-kursa-programma-kursa-rossijskoe-maloe-i-srednee-predprinimatelstvo-tendencii-razvitiya.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/prilozhenie-2-instrukci-ya.html
  • esse.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-na-osnove-avtorskoj-programmi-e-m-domogackih-po-kursu-geografiya-socialnaya-i-ekonomicheskaya-geografiya-mira.html
  • znanie.bystrickaya.ru/afanasij-birzha-09032010-v-tverskoj-oblasti-v-2009-godu-bilo-podano-pochti-11-tisyach-zayavlenij-o-vibore-uk-i-npf.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/vernemsya-k-mifam-antisovetizma-tehnologicheskij-risk-sergej-georgievich-kara-murza-opyat-voprosi-vozhdyam.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/pochemu-v-rossii-ne-uvazhayut-zakoni.html
  • occupation.bystrickaya.ru/mezhdunarodnie-perevozki-soobsheniya-stranica-4.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/vistuplenie-na-yubilejnom-plenume-kurskoj-gorodskoj-obshestvennoj-organizacii-veteranov-pensionerov-vojni-truda-vooruzhennih-sil-i-pravoohranitelnih-organov.html
  • report.bystrickaya.ru/institucionalizaciya-obshestvennih-samoreguliruemih-organizacij-kak-elementa-grazhdanskogo-obshestva-v-rossii-sociologicheskij-aspekt.html
  • education.bystrickaya.ru/3-9-vedushie-tendencii-sovremennogo-razvitiya-mirovogo-uchebno-metodicheskij-kompleks-umk-uchebno-metodicheskij-kompleks-pedagogika.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/pervaya-pomosh-kniga-otkrivayushaya-novuyu-seriyu-izdatelstva-fenomen-xx-veka.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/razdel-i4-obrazci-form-i-dokumentov-dlya-zapolneniya-uchastnikami-konkursnaya-dokumentaciya-po-provedeniyu-otkritogo.html
  • teacher.bystrickaya.ru/estetika-antichnosti.html
  • bukva.bystrickaya.ru/sozdanie-elektronnogo-obuchayushego-kompleksa-po-discipline-innovacionnij-menedzhment-chast-9.html
  • tests.bystrickaya.ru/mehanizmi-formi-i-metodi-upravleniya-obrazovatelnim-uchrezhdeniem-v-usloviyah-vvedeniya-fgos-vtorogo-pokoleniya-nachalnaya-shkola.html
  • books.bystrickaya.ru/dokumentaciya-ob-aukcione-ot-27-10-2008-g-otkritij-aukcion-30a-postavka-uchebnoj-literaturi-stranica-60.html
  • thesis.bystrickaya.ru/programma-disciplini-s-d-04-05-proizvodstvo-svarnih-konstrukcij-specialnost-050501-52-professionalnoe-obuchenie-po-otraslyam.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/kodeks-torgovogo-moreplavaniya-novij-chast-10.html
  • thescience.bystrickaya.ru/instrukciya-uchastnikam-razmesheniya-zakaza-otkritij-aukcion-provoditsya-na-usloviyah-izlozhennih-v-nastoyashej-dokumentacii-ob-aukcione.html
  • thescience.bystrickaya.ru/kabinet-matematiki-obshie-svedeniya.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/stanovlenie-gruppi-besedi-v-pesah-aprel-2003-goda-voprosi-o-duhovnoj-rabote.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/obrazovatelnaya-programma-sankt-peterburg-2008-god-celi-i-cennosti-obrazovaniya-v-gimnazii-stranica-2.html
  • kolledzh.bystrickaya.ru/a-kak-zhe-kultura-pitiya-s-a-sushinskij-ya-vibirayu-trezvost.html
  • paragraph.bystrickaya.ru/kompyuternie-seti.html
  • control.bystrickaya.ru/dialektnaya-leksika-v-proizvedenii-ma-sholohova-podnyataya-celina.html
  • institut.bystrickaya.ru/spravochnik-bazovih-cen-stranica-7.html
  • writing.bystrickaya.ru/chernie-metalli-nikopolskoe-mestorozhdenie-marganca.html
  • vospitanie.bystrickaya.ru/vzaimodejstvie-sledovatelya-i-organa-doznaniya-chast-5.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.